Имя.

— Что с ним сделать, Роби? — голос сеньора Б. прозвучал ровно, почти буднично, будто речь шла о ненужном предмете мебели, а не о живом человеке, лежащем на полу в собственной крови. Роберт не сразу ответил. Он медленно поднял голову от спинки дивана, посмотрел на Куина и в его глазах не было ни жалости, ни сомнения. Только холодная пустота.
— Скормить акулам, — произнёс он, и в этих словах было больше угрозы, чем в любом физическом ударе. Куин вздрогнул. Его тело ныло, в голове стоял туман, но где‑то внутри, под этой болью, шевелилось знакомое, почти уютное чувство, знание, как ударить туда, где будет по-настоящему больно.  Для таких, как Роберт, самая острая боль не физическая, а такая, которая приходит с правдой, которую не хочешь слышать. Он с усилием поднялся на ноги, опираясь на стену. Вытер кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони, поморщился от резкой вспышки боли и усмехнулся, словно эта боль была ему даже приятна.
— Знаешь, я многое осознал за последнее время, я изменил себя, свой мир,— произнес он, растягивая слова— И помогла мне в этом Келли. Потому что с ней я впервые жил по-настоящему. Да, я притворялся тобой. Но чувства к ней — это моё. Только моё. И она любила меня. Не Роберта, а меня. Да, сначала она думала, что это ты. Но потом она увидела меня настоящего, со всеми моими ошибками, с тем, что я не такой безупречный, как ты. И всё равно осталась. Она не закрывала глаза на мои недостатки. Она принимала их. И это было самое дорогое, что у меня, когда‑либо было.

Имя повисло в воздухе. Роберт замер. На одну секунду, всего на одну секунду, его лицо стало совершенно неподвижным, будто кто-то нажал на паузу. А потом оно изменилось. Не побагровело, не исказилось, нет, оно словно окаменело, и в глазах вспыхнуло что-то такое, от чего даже сеньор Б. невольно сделал полшага назад.
— Не смей, — Роберт встал с дивана, и каждое его движение было медленным, контролируемым, оттого ещё более пугающим, — не смей произносить её имя. Ты не имеешь права. Ты даже дышать рядом с ней не имел права.
Удар ногой в грудь пришёлся неожиданно быстро, точно, со всей накопленной яростью, которая не ушла после побоев, а лишь затаилась, ожидая нового повода.
Куин отлетел назад, ударился спиной о стену и сполз на пол, тяжело хватая ртом воздух. Но через несколько секунд он медленно, мучительно поднялся, опираясь рукой о стену, пошатываясь, с окровавленным лицом, но упрямо выпрямляясь, словно внутри него жил какой-то непонятный, иррациональный стержень, заставлявший его вставать снова и снова.
-     Моя жизнь разрушена, Роберт. Она никогда уже не будет прежней. Ни у меня, ни у тебя.
Роберт шагнул ĸ нему и в этот раз Сеньор Б.  положил руку ему на плечо и просто обозначил границу, которую переходить пока не стоило.
— Роби, — голос Сеньора  стал спокойным, почти отеческим, будто он разговаривал с сыном, которого знал с пелёнок и которому сейчас больно так, что он готов натворить непоправимого. —Он нам еще понадобится. Живой. Мёртвый это конец. Подумай об этом, Роби. Не эмоциями, а головой.
Роберт застыл, не отрывая взгляда от Куина. Тот стоял, прижавшись спиной ĸ стене, весь в крови, с разбитым лицом и глазами, в которых читалось странное сочетание страха и обречённого достоинства. Он не просил пощады. Он не оправдывался. Он просто стоял и ждал, потому что уже принял любой исход. Сеньор слегка сжал плечо Роберта, чуть крепче, чуть настойчивее, и это короткое прикосновение вернуло Роберта из того тёмного места, куда его утянуло имя Келли. Роберт медленно выдохнул, будто выпускал последний яд из тела, и тихо, сквозь зубы, произнёс: — Ладно. Пусть живёт. Но если он ещё раз произнесёт её имя при мне… — он не договорил, и в этом недосказанном предложении было больше угрозы, чем в любом самом детальном обещании.

Новые правила.

Куин с испугом перевёл взгляд с брата на Сеньора. Он старался не шевелиться, будто любое лишнее движение могло снова разжечь тот ледяной огонь в глазах Роберта. Они втроём сели за массивный обеденный стол, как три фигуры, случайно оказавшиеся в одной точке времени. Роберт молча протянул брату салфетку, резко, без сочувствия, почти швырнул её на стол между ними.
— Вытри кровь с лица, — произнёс он ровно, но в этом приказе звенела сила, которую нельзя было оспорить.
Куин послушно взял салфетку. Его пальцы слегка дрожали, когда он прижимал её ĸ разбитой губе, ĸ ссадинам на скуле. Он не смотрел на Роберта, так как боялся встретиться взглядом, боялся увидеть в нём ту самую пустоту, которая означала, что прощения не будет.
— Родители хотели для тебя лучшей жизни. Не важно, кого из нас они оставляли рядом, кому доставалось больше внимания, кому меньше. А ты… ты всё испортил. Ты стал завистливым, жадным до чужого, уродливо одержимым тем, что принадлежало мне. И ты превратил эту зависть в оружие.
Куин дёрнулся, будто от пощёчины, но не поднял головы. Его пальцы крепче сжали салфетку, смяв её в плотный комок.
— Хватит, — резко оборвал его Сеньор и этот один короткий звук прозвучал в комнате как удар хлыста. Он откинулся на спинку стула, сложив пальцы домиком, и обвёл обоих братьев взглядом, в котором читалась не просто властность, а многолетняя привычка держать в руках чужие судьбы.
— Ты, Роберт, приехал не для того, чтобы сводить старые счёты. Ты приехал просить восстановить твою империю. - Он сделал паузу. — Я помню, как ты хорош в бизнесе. Как ловко ты управляешь капиталами и людьми, как чувствуешь момент, когда нужно ударить, а когда и отступить. Но в этот раз не всё будет как раньше. Правила изменились. Для начала ты будешь работать на меня, здесь, в Италии. Точнее, вы оба будете работать вместе. У меня на вас такие планы, что ваши прежние войны покажутся детскими ссорами из-за игрушки.
Роберт и Куин одновременно подняли головы и тут же, точно по незримому сигналу, снова опустили взгляды, не в силах выдержать ни друг друга, ни тяжесть того, что им предстояло. Их движения совпали до миллисекунды, как у зеркальных отражений, и эта синхронность, рождённая не согласием, а общей кровью и общей болью, заставила Сеньора едва заметно, но искренне улыбнуться.
— Вот так, — тихо произнёс он, будто подвёл черту под чем-то важным. — Даже сейчас, когда между вами столько яда, вы всё равно двигаетесь в такт. Это дорогого стоит. Пусть эта связь работает на меня. Пусть она станет не проклятием, а инструментом.
В комнате снова повисла тишина, но теперь она была иной, не пустой, а наполненной новым смыслом, новыми обязательствами, новой игрой, в которой у каждого была своя роль, а ставка была слишком высока, чтобы позволить себе ошибку.

Империя.

Под началом Сеньора  Роберт и Куин оказались втянуты в сложную игру, где бизнес, политика и теневые интересы сплетались в тугой узел. Несмотря на ненависть, Сеньор намеренно сталкивал братьев лбами в одних и тех же проектах и именно это делало схему особенно прочной.
Он сразу сделал ставку на харизму и холодный расчёт Роберта. Эти качества, которые одинаково хорошо работали и в мафиозной иерархии, и в большом бизнесе. Роберт курировал сеть формально легальных компаний, через которые проходили деньги Сеньора. Его задачей было не просто отмывать средства, а вернуть свою репутацию, чтобы ĸ моменту выхода на американскую сцену за ним вновь тянулся шлейф успешного предпринимателя с безупречными связями. Одновременно Сеньор подключил ĸ Роберту наставников: спичрайтеров, консультантов по имиджу, специалистов по работе с прессой. Роберт учился говорить так, чтобы каждое слово звучало как обещание, а каждая пауза, как намёк на силу. Он посещал закрытые встречи, заводил знакомства с влиятельными людьми, учился балансировать между публичностью и скрытностью. В тени оставались его старые навыки, умение договариваться там, где не работают законы, и решать вопросы, если переговоры заходят в тупик. Для Сеньора это был ценный ресурс, человек, который может быть и дипломатом, и силой, когда нужно.
А место Куина было там, где свет не падает, но от тени зависит всё. Он организовывал перевозку грузов, следил за тем, чтобы нужные люди получали свои доли вовремя. Сеньор прямо обозначил, что Куин это страховка на случай, если Роберт окажется под ударом. Если кто-то попытается сорвать сделку, скомпрометировать Роберта или надавить на Сеньора, Куин должен был знать, где лежат компроматы, кто кому должен и как быстро можно обрушить чужую репутацию. Куину приходилось доказывать свою полезность не словами, а делами. Это была тяжелая, изматывающая работа, которая могла стоить ему жизни.
Роберт видел, что делает Куин, и мог вовремя остановить слишком рискованные шаги. Куин, в свою очередь, знал слабые места Роберта и мог прикрыть его там, где публичность была опасна. В крупных сделках они выступали как два полюса. Роберт, как лицо, переговорщик, человек, который подписывает бумаги и улыбается на фото, Куин тот, кто следит, чтобы эти бумаги не сгорели до подписания. Только работая вместе, они могли удержать баланс.  Сеньор однажды объявил Роберту, что готовит его ĸ выходу не только к возвращению в бизнес-круги, но и на политическую арену США. Его новая роль, должна будет связать итальянские интересы с американскими коридорами власти.
Сеньор вскоре сам вышел на новый политический уровень и стал премьер-министром Италии. Но его власть в мире бизнеса не исчезла, она лишь сменила форму и теперь вместо прямых приказов были «рекомендации», вместо угроз стали закрытые встречи, а вместо насилия применялись административные рычаги. А подготовка Роберта шла в связке с долгосрочными планами, требовалось создать канал влияния, который позволит итальянским интересам мягко проникать в американскую политику через бизнес, лоббизм, медиа и личные связи. Для Роберта это был путь ĸ вершине, которую он когда-то потерял. Для Куина был шанс не просто выжить, а доказать, что он способен быть полезным даже там, где ему не доверяют. А для Сеньора это стало идеальным механизмом, когда два брата, связанные ненавистью и кровью, будут держаться друг за друга, потому что только так смогут удержаться на плаву в мире, где слабость карается мгновенно. И где-то в глубине души Роберт знал, что настоящая битва ещё впереди. Не с Куином. Не с врагами. А с тем, кем он стал и кем ему ещё предстояло стать.

Жена.

Ни Роберт, ни Куин никогда не поднимали тему семьи Кэпвелл. Это было негласное табу, невидимая стена, которую оба обходили стороной, словно за ней скрывалось что-то, способное разрушить тот хрупкий статус-кво, который ещё удерживал их в одном мире. Роберт однажды поймал себя на мысли, что имя «Кэпвелл» звучит для него теперь как название далёкой, полузабытой страны, такой, что когда-то казалась целым миром, а теперь поместилась в ладони, сжалась до размеров старой монеты, которую носят в кармане не потому, что она ценная, а потому, что рука привыкла. Роберт осознавал, что Куин действительно влюблён в Келли. По-настоящему, безнадёжно, той болезненной, въевшейся в сердце любовью, которая не проходит с расстоянием и не лечится временем. Он не смотрел на других женщин, никогда ни с кем не уходил с вечеринки. Жил только работой. Прошло больше года с расставания Келли и Куина, но он носил это чувство в себе, как незажившую рану, ĸ которой боится прикоснуться и не может оставить в покое. Он не говорил о ней, но Роберт видел. В том, как Куин замирал на полсекунды, когда в разговоре случайно мелькало такое же имя. В том, как он иногда смотрел на море с таким выражением, будто ждал, что вода вернёт ему что-то утраченное. А что же сам Роберт? Что значила для него теперь Келли? Он перестал задавать себе этот вопрос. Не потому, что нашёл ответ, а потому, что ответ растворился, как краска в воде и стал бледнее с каждым днём, пока не исчез совсем. Келли и Иден, Санта-Барбара с её белыми виллами, золотым светом закатов и запахом роз, всё это уходило, отдалялось, будто корабль, медленно срывающийся за горизонтом. Сначала он ещё различал детали в виде силуэтов мачт, цвета парусов, всплесков волн у борта. Потом осталась лишь тёмная точка. А потом вообще ничего. Только ровная, пустая линия горизонта. Романтика исчезла из его жизни. Не умерла, а именно исчезла, тихо, без драмы, как исчезает звук, когда отъезжаешь слишком далеко от источника. На её месте осталась страсть, опасность, риск. Он жил в мире, где каждое решение стоило миллионов, где ошибка измерялась не разочарованием, а кровью, а успех пьянил сильнее любого вина. Ему нравилось это ощущение, когда нервы натянуты до предела, когда сердце бьётся не от нежности, а от азарта, когда каждый день ставка, которую он делает на самого себя. И он творил невероятные вещи. Сеньор иногда хватался за голову. Роберт входил во вкус отмывания денег для своего босса с таким мастерством, словно это было не финансовое преступление, а высокое искусство. Он выстраивал цепочки из десятков подставных компаний с такой естественностью, будто складывал карточный домик, который, однако, выдерживал любой ветер. Деньги проходили через отели и рестораны, через винодельни и транспортные фирмы, через благотворительные фонды и спортивные клубы и выходили с другой стороны чистыми, блестящими, пахнущими не грязью, а свежей типографской краской новых банковских купюр. Это была игра, в которой он чувствовал себя живым по-настоящему, ярко, остро, так, как не чувствовал себя ни в коме, ни в тишине японских храмов. Однажды, после особенно блестящей сделки, которая за один вечер принесла Сеньору  сорок миллионов чистой прибыли и обезоружила сразу трёх конкурентов, он отвёл Роберта в сторону. Его глаза, обычно холодные, оценивающие, привыкшие скрывать всё, что происходит за ними, в этот раз горели чем-то похожим на восхищение.
— Роби, на такое способен только я и… — он выдержал паузу, и в этой паузе было больше, чем в любой похвале, — и ты. Я восхищён тобой, сынок. Он похлопал Роберта по плечу, а затем крепко обнял.
Роберт почувствовал в этом объятии не просто одобрение, а признание того, что Сеньор  видел в нём не инструмент, не подчинённого, не подопечного, а равного. А может и преемника.
— Я хочу предложить тебе вернуться в Штаты, — произнёс Сеньор глядя Роберту прямо в глаза. — Тебя ожидает тёплое местечко в Конгрессе. Ты хорош во всём, Роби. Женщины точно за тебя проголосуют, они не смогут устоять. А мужчин мы хорошо попросим. Он улыбнулся той улыбкой, которая обещала, что «попросить» можно кого угодно и, как угодно. Роберт не сразу ответил. Внутри что-то дрогнуло, что-то холодное, будто цепкое предчувствие, что это будет очередной виток, очередной уровень игры, где ставки становятся выше.
— Куин едет со мной? — спросил он напряжённо, и в его голосе прозвучало то, что он не хотел выдавать, ему не хотелось оставлять брата без присмотра. Куин без контроля был бомбой с часовым механизмом, и Роберт слишком хорошо знал, как звучит тикание этих часов.
Сеньор чуть прищурился, и в его взгляде мелькнула тень настороженности опытного шахматиста, который видит, что оппонент пытается предугадать его ход.
— Он пока останется здесь. Мне нужен человек, который будет держать итальянский фронт, пока ты будешь подниматься в Америке. — Единственное, что нужно будущему конгрессмену, — Сеньор  поднял палец, и голос его стал деловым, почти будничным, будто речь шла о документе, а не о человеческой судьбе, так это жена, Роберт. Не подруга, не спутница, а жена. Образ семьи, образ стабильности, образ человека, которому можно доверить страну. Без этого ты не конгрессмен, ты одиночка с красивым лицом и тёмным прошлым. А с женой ты надёжный, серьёзный, за тобой хочется идти. До выборов около двух лет. Мы должны успеть, сынок. Мне надоело видеть, как ты размениваешь себя на мимолётные увлечения. Да, мне докладывают о твоих спутницах и, признаюсь, я и сам ценю изящество и обаяние прекрасных леди. Не стану притворяться, будто не понимаю этого притяжения молодости, жажды блеска, когда сердце ищет восторга, и мир кажется огромным праздником, где можно брать всё, не задумываясь о цене. Я сам устраиваю эти вечера, приглашаю самых блистательных гостей и красивых девушек, и мы прекрасно проводим время. Ты частый гость на моей яхте. И это по-своему прекрасно. Но праздник не длится вечно, Роберт. Наступает утро, а на пороге нас ждёт серьёзная работа и серьёзные люди, которые не станут прощать легкомыслия. ............У моего друга есть дочь. Ей двадцать восемь. Умная, с такой красотой, которая цепляет, и ты уже не можешь отвести взгляд. Она идеальна для тебя. Из прошлого у неё пара романов, ничего скандального. Её отец американец с английскими корнями, их семья приехала на материк ещё в девятнадцатом веке. Человек щепетильный, ĸ будущему браку дочери относится серьёзно. Но я с ним поговорил, он согласен, чтобы вы встретились.
Слово «жена» вошло в Роберта, как ледяной клинок, беззвучно, но глубоко. Он почувствовал внутри холод. Не метафорический, а физический настоящий сердечный холод, будто кто-то отрыл форточку прямо в грудной клетке и впустил туда зимний ветер. Женщина. Она должна быть рядом. Должна держать его руку на приёмах, улыбаться фотографам, произносить правильные слова перед журналистами. Быть его поддержкой, его статусом, его красивым фасадом, тёплым, достоверным. А за фасадом что? Пустота. Холод. Тишина, в которой нет ни Келли, ни Иден, ни кого-либо, кто помнил бы, каким он был до того, как его убили и вернули ĸ жизни. Он мёртв внутри. Мёртв для любви, для нежности, для тех глупых, ненужных, прекрасных чувств, которые когда-то делали его живым. Он может обнять женщину, но не почувствовать тепла. Может сказать «я тебя люблю» и не дрогнуть, потому что эти слова для него теперь звучат как строки из чужого сценария. Может подарить цветы, кольцо, дом и не испытать ничего, кроме расчётливого удовлетворения от того, что всё сделано правильно. И именно это было самым страшным, а не предательство Куина, ни пуля, ни кома, ни месяцы в тишины в Японии. А то, что он вернулся ĸ жизни живым телом и мёртвым сердцем.
Сеньор  смотрел на него выжидающе, и в его взгляде читалось терпение человека, который умеет ждать, но не вечно.
— Я подумаю, — произнёс Роберт, и его голос прозвучал ровно и спокойно.
Сеньор  кивнул, будто именно этот ответ и ожидал услышать, и тихо добавил: — Не затягивай, Роби. Время — это единственный ресурс, который не умеешь отмывать даже ты.

Отредактировано ElenaEn (Вчера 14:24:52)

Уже почти подошли к главе Иден.