Братья.

На мгновение время будто замерло. Роберт и его брат одновременно вскинули головы, и на их лицах отразилось одинаковое изумление, какое бывает, когда сталкиваешься с чем-то невозможным. Они переглянулись, а потом синхронно повернули взгляды ĸ Сеньору Б., словно искали у него объяснения этому абсурду.  Лёгкая усмешка тронула его губы, и он медленно покачал головой.
— Вы почти идентичны, — произнёс он, вглядываясь то в одного, то в другого, будто сверял невидимые детали. — Но я знаю тебя, Роби, много лет. Твой взгляд… он совсем другой. Пронзительный, яркий, он буквально обезоруживает. А твой брат… его взгляд проходит сквозь, не цепляясь, не задерживаясь, как будто любой прямой контакт для него риск.
Он на секунду задумался и добавил с лёгкой иронией: — Что за глупцы были рядом с тобой и не смогли заметить подмены?
Роберт не слышал слов Сеньора. Они доносились будто сквозь толщу воды, такие глухие, далёкие, не имеющие никакого значения. Всё его внимание, вся его воля были прикованы ĸ Куину. Он рассматривал брата, и с каждым мгновением внутри будто рвались старые швы. Боль, ĸоторую он столько месяцев старательно прятал под слоями новой жизни, вдруг хлынула наружу, обжигая, лишая воздуха. Это было не просто воспоминание, это было ощущение, будто он снова там, в том самом моменте, когда земля ушла из-под ног, а мир раскололся на до и после. Словно он снова борется за свою жизнь, только теперь не с пулей и не с комой, а с этим невыносимым, разъедающим чувством предательства. Сеньор заметил, как потемнели глаза Роберта, как в них вспыхнул тот самый пронзительный огонь, который он столько раз видел в самых отчаянных схватках. Он чуть наклонился вперёд, голос его стал спокойным, будто они вдвоём стояли на краю пропасти, а не в роскошном кабинете, пахнущем дорогим деревом и табаком.
— Роби, Роби… Спокойно, — прошептал он, не сводя взгляда с Роберта, словно боялся, что одно резкое движение сорвёт тонкую нить самообладания. — Я могу дать тебе пистолет. Прямо сейчас. И ты пристрелишь его. Никто не осудит. Никто даже слова не скажет. Это будет не убийство, это будет справедливость.
Роберт едва заметно кивнул головой, но не в отрицании, а скорее в попытке сбросить наваждение, вернуть себе контроль. Он всё ещё смотрел на Куина, и в этом взгляде была ненависть, желание мести, а еще горькое, выжигающее изнутри непонимание: как тот, кто делил с ним утробу, мог стать тем, кто едва не стёр его с лица земли?
А Куин… завороженно смотрел в глаза Роберту, потому что перед ним стояла сила, которую невозможно контролировать, но при этом каждая секунда этого контакта казалась смертельно опасной. Его большие, блестящие от страха глаза, застыли, не моргая, будто если он хоть на секунду потеряет эту точку опоры, то исчезнет с лица земли. В его позе читалась готовность сорваться и бежать, но ноги будто приросли ĸ полу, а руки слегка дрожали, выдавая панику, ĸоторую он тщетно пытался скрыть. Тишина в комнате стала почти осязаемой. Каждый из троих будто замер на краю своего решения: Роберт перед местью, Куин перед лицом расплаты, а Сеньор Б. перед необходимостью удержать ситуацию, пока она не взорвалась.

Расплата

— Застрелить тебя было моим самым большим желанием, —произнёс Роберт сквозь зубы, и каждое слово выходило из него тяжело, будто он выталкивал его из самой глубины грудной ĸлетĸи, преодолевая боль, которая сжала горло тисками. Голос его был низким, хриплым, едва сдерживаемым, как натянутая струна, готовая лопнуть от одного лишнего прикосновения. —Почему именно так низменно, подло, ты решил завладеть моей жизнью? Забрать моё имя, моё лицо, моё место? Ты не я, Куин. Ты никогда не был мной. Ты развалил всё, что я строил годами. Каждую связь, каждое доверие, каждый кирпич, который я укладывал кровью и потом, ты растоптал, даже не понимая его ценности. Ты не жил моей жизнью, ты уничтожал её.
Роберт шагнул ĸ Куину, и в этот момент вся его выверенная, годами отточенная сдержанность рассыпалась, как карточный домик. Первый удар, который он нанес брату был короткий, мощный и вошёл Куину в живот с глухим, тяжёлым звуком, от которого у любого, кто слышал это со стороны, сжалось все внутри. Куин сложился пополам, воздух рванулся из его лёгких с хриплым свистом, но он даже не попытался закрыться. Роберт не остановился. Второй удар был наотмашь, обрушился ему в лицо. Раздался хруст, будто треснула сухая ветка, и Куин откинулся назад, но Роберт уже навалился на него, бросил на пол, и кабинет наполнился глухими, ритмичными звуками ударов. Тяжёлых и безжалостных. Каждый удар был счёт, предъявленный за каждую ночь, проведённую в коме, за каждый шрам, за каждый потерянный месяц, за каждое предательство, которое он носил в себе, как осколки, и не мог вытащить, не порвав себя ещё сильнее. Куин не сопротивлялся. Ни разу. Он принял первый удар, и второй, и пятый, без единой попытки защититься, будто заранее решил, что заслуживает каждого из них. Его руки безвольно лежали вдоль тела, а голова чуть подрагивала после каждого нового потрясения, словно тряпичная кукла. В его взгляде, мутном, залитом болью и кровью, не было ни злости, ни протеста, а только что-то похожее на покорность человека, который давно знает, что этот момент неизбежен. Роберт бил, пока не почувствовал, что ĸулаĸи горят огнём, а дыхание рвётся из груди рваными, хриплыми стонами. Он остановился так же внезапно, как начал, словно кто-то невидимый нажал на тормоз. Он застыл над Куином на мгновение, глядя на то, что осталось от его брата: разбитое лицо, кровь на полу, на воротнике, на волосах, слипшихся от влаги. И в этот момент ярость вдруг схлынула, оставив после себя лишь тупую, давящую пустоту, которая всегда приходит на смену бешенству, когда адреналин отступает и обнажает настоящую боль. Роберт медленно выпрямился, повернулся и, тяжело ступая, дошёл до широкого кожаного дивана. Сел, откинулся на спинку, запрокинув голову, и стал потирать разбитые костяшки пальцев, даже не глядя на них, будто тело жило по инерции, а разум был где-то далеко. Сеньор Б. всё это время стоял чуть в стороне, держа в руке тяжёлый стакан, наполненный янтарным виски со льдом. Он не вмешался ни словом, ни жестом. Лишь молча наблюдал, слегка покачивая стакан плавными, круговыми движениями, чтобы лёд равномерно охлаждал напиток, и в этом спокойном, размеренном жесте читалась уверенность человека, который видел в своей жизни достаточно, чтобы знать, иногда человеку нужно выпустить это наружу, иначе оно разъест его изнутри. Когда всё стихло, сеньор Б. подошёл ĸ Роберту и протянул ему стакан. Роберт не сразу его взял, несколько секунд смотрел куда-то сквозь руку, сквозь стакан, сквозь стену, будто пытался собрать себя заново. Куин тем временем уже сидел на полу, привалившись спиной ĸ стене, и медленно вытирал кровь с лица рукавом. Движения были вялыми, почти бесцельными, словно и не замечая, что пачкает рубашку. Его глаза были полузакрыты, губы разбиты, но он не издал ни единого звука за всё время побоев. Ни стона, ни крика, ни просьбы остановиться. Только дышал тяжело и прерывисто и это выдавало, что он ещё жив.