17 июня.
Утром Иден первым делом позвонила на телестудию, где когда-то работала. В трубке тянулись долгие гудки, и она невольно задержала дыхание, будто от этих секунд зависело всё.
— Кристина, доброе утро. Это Иден…Кепвелл. Прости, не слишком рано? У меня всё в порядке, спасибо! У меня к тебе просьба, нужна аккредитация на пресс-конференцию вице президента. Сегодня в отеле "Савой". Понимаю, что всё забито под завязку… Совсем нет свободных слотов? Как жаль. Если вдруг кто-то откажется, попробуй перебросить пропуск на моё имя, ладно? Буду бесконечно благодарна.
Кристина тихо вздохнула, что-то пробормотала про списки и заверила, что не будет тянуть с ответом. Иден положила трубку и несколько мгновений посидела, глядя на телефон, словно он мог сам по себе принести хорошие новости. Ближе к обеду ей принесли конверт, красивый кремовый, с тиснёным логотипом канала. Внутри лежал пропуск, ламинированная карточка с её именем и печатью редакции. Иден провела пальцем по гладкой поверхности и ее пробила дрожь. Волнительная.
Из холла донёсся голос дворецкого:
— Мисс Кепвелл, вам звонят из школы Чипа. Просят срочно приехать.
Иден подбежала к столику, схватила ключи, едва не опрокинув вазу с цветами.
— Скажите, что выезжаю. Прямо сейчас!
Она выскользнула за дверь, не замечая ничего вокруг. В голове стучала одна мысль: «Только бы с Чипом всё было в порядке»
В прихожей снова зазвонил телефон. Дворецкий поднял трубку:
— Дом Кэпвеллов. Слушаю вас.
— Мне нужно поговорить с Иден, — в голосе Роберта было сдержанное волнение, будто он боялся, что если не услышит её прямо сейчас, то весь мир перестанет существовать.
— Одну минуту, сэр. Мисс Иден! — дворецкий сделал пару шагов к выходу, словно хотел удержать её голосом. — Мисс Иден, это вас!
Но Иден уже была у двери. Не оборачиваясь, она крикнула:
— У меня нет возможности ответить!
Дворецкий вернулся к аппарату.
— Сожалею, сэр, но мисс Кепвелл только что покинула дом. Могу записать сообщение.
Роберт и сам услышал голос Иден, замолчал и положил трубку.
Ему вспомнился старый миф. О сиренах, что пели морякам, заманивая их на скалы. Говорили, будто их песня вытаскивала наружу самое сокровенное: тоску по дому, вину, желание всё исправить. И от этого становилось так сладко и горько, что человек забывал про руль, про паруса, про опасность впереди.
Роберт чувствовал себя как Одиссей, которого развязали у мачты в самый неподходящий миг, он больше не мог держаться, не мог сопротивляться, и его несло прямо на острые скалы неизвестности, лишь от одного ее голоса. А ещё он не знал, как объяснить ей, что он жив. Не знал, какой будет её реакция, когда она увидит его: потянется ли к нему или отвергнет, будто перед ней не человек, а призрак из прошлого.
Изначально план мистера Барра был простым, оставить Куина вместо себя на церемонии вручения премии выдающимся студентам, такая формальность, которую Куин сумел бы сыграть безупречно. А самому все же хоть на несколько минут вырваться из этого водоворота, отыскать Иден и наконец-то поговорить без свидетелей, без микрофонов, без чужих взглядов. Он специально сел в машину, чтобы в тишине сделать звонок по спутниковому телефону. Однако у судьбы на этот день были другие планы.
Он вернулся в здание и начал искать брата.Но его не было рядом. Никто из окружения не видел его с того самого момента, как Роберт вышел с докладом.
Роберт стиснул зубы, чувствуя, что Куин создаёт сейчас ситуацию, которую ему придётся потом разгребать.
В гостиной Кепвеллов резко зазвонил телефон, прямо рядом с Келли. Она вздрогнула, едва не выронив карандаш, когда ей удалось почти довести до совершенства эскиз кольца для ювелирного дома.
— Келли Кепвелл слушает, —произнесла она.
Но то, что она услышала следом, заставило её пальцы судорожно сжать трубку, а сердце замереть.
— Келли, — голос был знакомый, тот самый, от которого в груди становилось тесно, а мысли путались.
— Куин, — выдохнула она, и это имя прозвучало не как приветствие, а как признание: да, она ждала этого звонка и боялась его одновременно.
— Мне бы хотелось тебя увидеть, — сказал он.
Келли молчала. Секунды тянулись, как вечность, — она пыталась найти в себе хоть каплю твёрдости, чтобы сказать «нет», но не находила.
— Келли, прошу, — повторил он
— Ладно, — наконец тихо ответила она, сдаваясь не ему, а собственному любопытству, страху, надежде, чему-то, что не давало просто повесить трубку.
— Прямо сейчас, можно я приеду к тебе?
Через двадцать минут Куин подъехал на машине к дому Келли. Он остановился у ворот. Она вышла, медленно, как во сне, и села на переднее сиденье.
— Ты такая красивая, Келли, — выдохнул он, и слова полились из него без оглядки, без пауз, без попыток подобрать лучший момент. — Я не забывал тебя. Ни дня. Ни минуты. Я люблю тебя.
Он сказал это сразу, не как признание, которое долго берегут, а как правду, которая больше не могла оставаться внутри, от которой у неё перехватило дыхание. Келли смотрела на него и пыталась найти в его лице хоть что-то чужое, хоть одну деталь, Но видела только того самого Куина, с тем же взглядом, в котором всегда было больше тепла, чем он позволял себе показывать. Она не стала прятать свои чувства за словами. Просто тихо произнесла:
— Я так боялась, что ты забудешь. Или что я забуду, как ты звучишь. Как ты смотришь. Как ты… любишь меня...
Он придвинулся к ней и ему становилось всё невыносимее сдерживать себя. И тогда он поцеловал её, страстно, требовательно, будто хотел одним этим движением стереть все месяцы и годы, что разъедали его изнутри. Келли ответила на поцелуй. Её пальцы вцепились в его рубашку, а их поцелуй был не просто встречей губ, это была исповедь без слов, признание в том, как сильно они скучали, как тяжело им было дышать друг без друга. Они словно возмещали всё потерянное время, жадно, отчаянно, будто каждый миг, проведённый врозь, требовал теперь двойной платы. В этом не было ни изящества, ни сдержанности, только, обжигающая потребность быть ближе, стереть эту проклятую дистанцию, которая стояла между ними.
Но внезапно Келли отпрянула. Она гневно посмотрела на Куина, а потом отвернулась к окну. Глаза наполнились слезами, но она сжала зубы, не давая слабости вырваться наружу.
— Ты всё такой же подлец, Куин, — прошептала она, и голос сорвался на хриплый шёпот. — Я теперь понимаю, я просто хранила в памяти призрак. Дура. Полная дура. Столько лет ты строил свою судьбу отдельно от меня, прятался за чужими именами, за чужими жизнями. А сейчас поманишь пальцем и я должна броситься к тебе, как будто ничего не было? Как будто эти годы, просто строчка в календаре, которую можно стереть? Ненавижу тебя за это. За то, что делаешь меня слабой. Она схватилась за ручку двери, будто от этого зависела её свобода. Но он перехватил её руку так твёрдо, что спорить не имело смысла. Келли дернулась, пытаясь вырваться, но он держал крепче, не позволяя ей сбежать. Тогда она ударила его, потом ещё раз, не целясь, просто чтобы выплеснуть эту боль. Куин тут же притянул её к себе, прижал лицом к груди, где бешено колотилось сердце, такое же сбившееся, такое же отчаянное, как и её дыхание.
— Я люблю тебя. Останься со мной, — повторял он снова и снова. — Пожалуйста, просто останься. Дай мне сказать.
— У тебя семья, — всхлипнула она, уворачиваясь, но не отталкивая до конца. — Ты политик, ты семьянин, ты… ты везде, на всех экранах, в каждой газете. А я что? Очередная ошибка, которую ты спрячешь, когда станет неудобно? Оставь меня. Не приближайся больше.
На этот раз Куин не притянул её обратно. Он решительно отодвинул её от себя, ровно на столько, чтобы заглянуть в глаза.
— Келли, послушай, — голос его звучал непривычно тихо, почти беззащитно. — У меня нет семьи. У меня вообще никого нет, кроме тебя и Роберта. И даже это «кроме» — ложь, потому что без тебя я вообще никто.
Она замерла, слёзы ещё катились по щекам, но всхлипы стихли.
— Роберт жив, — тихо, но чётко произнёс он.. — Роберт тот самый знаменитый политик, семьянин, герой газетных заголовков. А я… я всего лишь тень. Тень, которая не умеет жить без твоего света.
Секунду она смотрела на него, словно пыталась понять, не шутит ли он, не играет ли с ней в какую-то жестокую игру.
— Роберт Барр жив? — прошептала она, и имя прозвучало как невозможное чудо.
— Я и сам не знаю всех подробностей, — признался Куин, и голос его стал тише, будто он возвращался в те дни, которые старался забыть. — Долгое время я жил в Европе. Работал где придётся, спал где придётся, в съёмных комнатах, на вокзалах, в дешёвых хостелах. Всё было серым, одинаковым. А потом однажды… на меня словно свалился целый мир. Я оказался на шикарной яхте. И там был он. Роберт.
— Вы… вы… Он простил тебя? — спросила она, и в этом вопросе было не любопытство, а надежда.
— Не знаю, — честно ответил Куин. — Между нами что-то изменилось. Не исчезло напряжение, не растаяла старая боль, но появилось что-то новое. Будто мы оба стали другими, и прежние счёты уже не подходят к этим новым людям. Но он… он запретил мне подходить к тебе. Даже думать о тебе. Думаю, что он боится, будто я могу причинить тебе вред. Что я слишком непредсказуем, чтобы быть рядом с кем-то таким светлым, как ты. Он помолчал, а потом добавил, глядя прямо ей в глаза:
— Но это не так. Я не причиню тебе боль. Клянусь.
Келли медленно опустила руки. В машине стало тихо, что слышно было, как за окном шелестит ветер в листве. Она смотрела на него и видела человека, который прошёл через что-то тяжелое и вернулся другим....
— Тогда расскажи мне всё, — сказала она. — С самого начала. Просто правду. Я хочу.__
Отредактировано ElenaEn (Сегодня 09:52:58)